ИППОДРОМ ХАРЦЫЗСКИЙ
Главная страницаОтправка сообщенияКарта сайта
Нет более глубокой тайны, чем та, что существует между всадником и его лошадью.
 

Р.С.Сертис

поиск 
english
Ипподром сегодня
Лошади
Продажа лошади
Бега и скачки
Случка
Знаменитые лошади
Конно-спортивный лагерь
Конный туризм
Партнерство
HIPPO-инфо
Соревнования
Интернет-магазин
Фотовернисаж
Разведение лошадей
Архив новостей
ООО КФ Авторитет
Спортивный клуб Авторитет
ООО КФ «Авторитет» является официальным представителем германской фирмы Eggersmann, которая производит корма для лошадей, пищевые и витаминные добавки, средства по уходу за лошадьми и другие продукты
Спорт XL
Знаменитые лошади

   АНИЛИН

   Фляйеров много, а Анилин один
   Анилин стал мировой знаменитостью. Его фотографии расхватывались быстрее, чем открытки с изображением кинозвезд. Его портреты попали на папиросную коробку и наклейку марочного коньяка. Хорошо или плохо—быть знаменитым? С одной стороны—явно недурственно. Его поместили навсегда в денник № 1, самый почетный на заводе, в котором стоял до этого Айвори Тауэр, теперь переселенный из-за Анилина в другое помещение,—вот, наверное, обиделся-то! Конюх все время около денника на часах стоит, а как только где-либо хлопнет дверь, сразу мягкую попону накидывает, чтобы сквозняком Анилина не прохватило. Прежде чем засыпать овес, сам несколько зернышек разгрызет и проглотит. Чистит так, что ни единой, самой даже микроскопической пылиночки. Но и мороки от этой славы порядочно: то и дело фотографируют, сверкая в глаза лампочкой, доктора замучили. Они-то и доконали: из перестраховки, видно, пустили слух, что у Анилина порок сердца. В день рождения Анилина Николай принес из дому меду и подсластил воду. Выцедив сыту, Анилин стомленно потерся головой о плечо Николая и начал шарить сухими и теплыми губами по карманам его пиджака—в одном унюхал морковку, в другом шоколадные конфеты, с шумом проглотил и то и другое. Седьмую весну встречал Анилин. На Кубани над мартовским ростепельным льдом склонились ольховые кусты в заячьих хвостиках сережек, на огородах степенно граяли сутулые грачи, а жаворонки, повиснув над желточными цветами безлистой мать-и-мачехи, тянули бесконечную хрустальную ниточку: — Тирлилирлилирли-рлююю-тирлили... Весна как весна. На конюшнях — пробы, обмеры, прикидки. Лошади на конезаводе преимущественно спортивные, горячие. Понадобилась спокойная—долго искали, еле нашли: надо было пойманного в горных лесах бурого медведя доставить в повозке в Армавир, откуда должен будет косолапый поездом до Москвы следовать—в цирк. Будут дрессировать его, может быть, Филатов научит его верхом на лошадях ездить. Станет ему публика в ладоши хлопать. Только будет ли он рад этому? Он привык разорять пасеки, мять овсы, малину собирать да рыбку на кубанских отмелях ловить, и сейчас отчаянно ревет Топтыгин—не хочет в артисты. А смысл жизни Анилина—скакать, скакать, что есть сил скакать, и для него в эту весну по-прежнему самыми счастливыми минутами были те, когда Николай надевал ему узду, подседлывал, и они носились по степи, сметая копытами под корень лиловые метелки прошлогоднего полынка и вдавливая в землю неломкие ковыльные стебли. Они готовились к новым поездкам в Москву, Берлин, Париж, Кёльн. Но когда подошел срок отъезда, пополз из одного конюшенного хлева в другой слух о том, что у Анилина нездоровое сердце. Дополз этот слух до начальства, которое и поторопилось распорядиться: Анилина до скачек больше не допускать. Николай стал протестовать, а ему показывают кардиограмму, из которой явствует: у Анилина эмфизема легких и деформация, расширение сердца— тут уж не до призов, быть бы живу. —Не может быть больной лошади, которая всю зиму несла такие нагрузки, какие ни одна—подчеркиваю, ни одна,—здоровая нести не способна! — горячился Насибов, а главный зоотехник в ответ ему сурово и непреклонно: —Слова к делу не пришьешь, а у нас документ, кардиограмма сердца. Точно такая же картина и с анилиновой двоюродной теткой... Николая не интересовала двоюродная тетка, он раздосадованно хлопнул дверью. —Бумажные души! Я жаловаться буду!—выпалил напоследок и поехал в Москву за правдой. Думал к министру на прием попасть, но это оказалось излишним: начальник главка Григорий Васильевич Нечипуренко выслушал и поверил Николаю. 1 Мая был праздником и для Анилина: в этот день за ним пришел из Москвы специальный автобус. Правда, он его уж не ждал—совсем растренировался, только и делал, что ел. Когда еды вдосталь, взрослые лошади (впрочем, так же, как и люди) едят больше, чем им требуется,— в этом трагедия возраста: движений меньше, а аппетит тот же, если не больше. Анилина все баловали—кто ни придет на конюшню, непременно принесет либо шоколадку, либо яблоко, либо еще что-нибудь вкусненькое. Растолстел Анилин так, аж самому стыдно: Николай встретил в Москве — не узнал. Только дело это вполне поправимое: как начал Насибов устраивать ему утром и вечером резвые галопы, мигом пятьдесят килограммов веса как не бывало. Правда, однажды на проводке вечером у Анилина пошла из ноздрей кровь. Ну, понятное дело, паника, ветеринары тут как тут: — Ага, а мы что говорили? — У меня тоже иногда от жары да усталости такое бывает,— ответил Николай. Конечно, ничего особенного не было в том, что какой-то сосудик лопнул от напряжения, но зловещий шепоток пополз: болен крэк, не сможет выступать. А Насибова больше всего раздражала эта фраза: «Ага, а мы что говорили?» Напоминала она ему об одном пакостном человеке, жившем с ним в городке конезавода «Восход». Они тогда вместе получили квартиры в одном доме, даже в одном подъезде. Насибов привез издалека маленькую елочку и посадил возле дома среди березок. А новый его сосед, живший на втором этаже пенсионер буркнул: — Зря, не приживется, потому как недугов много, а здоровье одно. Не климат ей тут. А елочка прижилась и так полюбилась всем, что за ней ухаживал весь подъезд, вернее, почти весь—пятнадцать квартир. Только старикан со второго этажа не ухаживал, говорил: — Мартышкин труд это. Все одно летом мальчишки поломают. Мальчишки летом гоняли мяч, случалось, мазали и вместо ворот зафутболивали в окна, но елочку не трогали. И дожила она, милая да стройненькая, до зимы. — Ну теперь-то ей крышка!—проскрипел пенсионер, встретив на лестничной площадке Насибова. — Почему? — Новый год. На базаре елочка рубль с полтиной стоит. — Никто не посмеет! Старикан осуждающе замотал головой, поучил Николая уму-разуму: — Нет, милок, рыбку за хвост не удержишь. Насибов на своем стоял: — Плохо вы о людях думаете, нет такого подлеца! Но оказалось, что такой подлец есть. Утром тридцать первого декабря елочка еще стояла. И днем Николай видел ее через окно, а вечером вышел на улицу—нету: снег примят, маленький пенечек стоит, а вокруг чернеют, как стреляные гильзы, щепки, хвойные ветки. Насибов отошел в сторонку, посмотрел на свой дом. Все окна были освещены, во всех квартирах стояли наряженные елки, во всех квартирах была радость. В одной из них получили эту радость, сэкономив рубль с полтиной. А вскоре и старикан на улицу вышел, подошел к пенечку, ухмыльнулся: — А я что говорил?! И была в этой ухмылке радость. Ведь радость бывает разной... У каждого своя радость. Сейчас Николай гнал прочь воспоминания о той елочке и пенсионере, но слова ветеринаров—«Ага, а мы что говорили?»—угнетали его схожестью звучания, скрытым торжеством. И он снова, как несколько лет назад, когда надо было отстаивать Анилина, доказывать его исключительность и возражать против продажи иностранцам, думал в отчаянии: «Неужели у этой благородной, великодушной и феноменально одаренной лошади могут быть враги?» Увы, как нашелся враг у той невинной елочки, были и у Анилина недоброжелатели—люди, которым собственная амбиция была, дороже истины. К счастью, их было ничтожно мало, Насибов крепко верил в это, спокойно продолжал свое дело. Однако в один из сумрачных дней вызывают его вдруг в народный контроль. Пришел он в кабинет директора Московского ипподрома Долматова, а там его два строгих человека ждут. Задают вопрос в лоб: — Товарищ Насибов, зачем вы хотите угробить такую дорогую лошадь? Николай вздрогнул и тут же отметил про себя, что напрасно вздрогнул,—теперь эти двое подумают, что он боится и, значит, виноват. Переставил ноги и, расправив плечи, посмотрел в окно. Потом снова повернул черное, просмоленное ветром и солнцем лицо к контролерам. Желая окончательно отмести подозрения в испуге, долго не мигая смотрел на них, прежде чем спросил: — А откуда вам так точно известны мои намерения? — Работать лошадь вопреки врачебному заключению - значит иметь намерение угробить ее. — Анилин несет нагрузки без малейшего ущерба для здоровья. — Ладно, мы сами посмотрим. Сели втроем в легковую автомашину, поехали на конюшню. Николай расстроился, контролеры говорили еще что-то, но он слушал их вполуха, сидел присутулясь: он уж мысленно прощался с Анилином. Но напрасно: эти двое из народного контроля оказались старыми буденновцами, людьми знающими—они просто обязаны были проверить поступившие к ним «сигналы» и, если потребуется, «воздействовать» на жокея. Вывели Анилина из денника, а он—как мраморный! — Ого! — выдохнул один буденовец, а второй ни звука не издал, только руки в изумлении развел. По тому, как смотрел Анилин, как поигрывал мускулами и выгибал шею, старые конники поняли сразу, что у этой «больной» лошади отлично натренированный, до совершенства доведенный организм ипподромного бойца: его сердце было не только мощным, безупречным мотором — в нем жила жажда схватки и победы. — Действуй, Насибов!—сказал один. — Без призов не возвращайся!—добавил второй. — Спасибо!—ответил Николай, а Анилин, как Сивка-Бурка, о землю копытом постучал: соскучился он по скачкам. В Москве не выступал уж больше, время было упущено. Начал сразу с заграничных ристалищ. В Берлине на Хоппегартенском ипподроме международную скачку на приз Будапешта выиграл до неприличия легко: на десять корпусов впереди всей компании. Прогулкой была и скачка на приз Мира: Анилин с первых метров повел скачку и сразу же прикончил всех своих соперников. В «скверном» Париже, как уж известно, выступил неважно, и тогда снова поднялась вокруг него мышиная возня — снова разговоры о болезнях и всяческих могущих быть последствиях. Перестраховщики, для которых дороже всего собственный покой, опасаются брать на себя ответственность и на всякий случай ведут разговорчики, что-де лучше бы не рисковать и больше не заставлять Анилина выступать, у него и так много побед и т.д. Насибов решительно отбросил все сомнения и из Парижа приехал в Кёльн—для участия в скачке на Большой приз Европы. ...Был послеобеденный «мертвый час», Николай отдыхал в гостиничном номере, когда раздался требовательный стук в дверь. Открыл—на пороге Долматов. — Здравствуй, Евгений Николаевич! — Привет, Насибов! Я только что с аэродрома. Чего же не сообщил, что в отеле «Пост» остановился? Пришлось искать, а ведь я прилетел из Москвы специально к тебе. — Это зачем же?—спросил фарисейски Николаи, хотя уж все прекрасно понял. — Мне приказано снять Анилина, я не дам тебе больше позорить его. — Лошадь в таком порядке, что сейчас способна обыграть любого крэка в мире, а в Париже была репетиция: я проверил его, не гнал, раз все талдычат—больной, больной... Выяснил, что он способен скакать в полную мощь на любую дистанцию. А приз Европы—сто семьдесят пять тысяч рублей в пересчете на советские деньги. На дороге они не валяются. — Это известно, что на дороге не валяются, но дабудет тебе известно, что чистокровная верховая, как плодовое дерево, цветет лишь раз в году. Вон—и французы пишут, что ни одна лошадь не способна сделать два рывка подряд. — А Анилин способен... Понимаете, с чем дело... Оба раза мы проиграли в Париже из-за того, что не были готовы. Анилин не имел возможности раскрыть себя—выступал в слабых компаниях, и скачки для него были прогулками. Вот почему для него Триумфальная арка—не главное соревнование, а подготовка к Большому призу Европы. Со мной согласны и Ремезов, и Парышев, и Саламов, который сейчас здесь в качестве зоотехника лошади, спросите у него,—убеждал Николай, стараясь во что бы то ни стало сохранить добрые отношения с Долматовым, но тот отрезал: — Хватит, наслушались тебя! Можно подумать, что без тебя вода не освятится. Ну, после таких слов, обидных и неправых, Николай готов был всяких дерзостей наговорить, но сдержался: он уважал этого пожилого человека, кадрового кавалериста—бывшего бойца Первой Конной, опытного зоотехника, почетного члена Американского рысистого общества (в это общество принимаются только американцы, и лишь для двух иностранцев было сделано исключение—для наездника из Ирландии Чарлза Мильса и вот для директора Московского ипподрома). И Николай сказал только, как мог, спокойно: — Конь принадлежит тому, кто на нем сидит. — Вот и слезай,—гнул свое Долматов. — Слезу, но ногу из стремени не выну — только если мне министр позвонит, только в этом случае. Три года назад Евгений Евгеньевич Готлиб ни в какую не хотел пускать Анилина за границу, считал, что он опозорит страну, а теперь полагает, что я опозорю Анилина? Я не согласен был с ним тогда, не послушаюсь и сейчас. Такое неотступное заявление, видно, смутило Долматова, он молчал, обдумывая ситуацию. С одной стороны, трудно сомневаться в искренности слов Николая Насибова — есть ли на свете человек, которому бы Анилин был дороже? Иные жокеи бывают профессионально равнодушны к скакунам, которые проходят под их седлами, для них лошадь—что мотоцикл, а разве можно полюбить какой-то один мотоцикл? Насибов привязался сердцем к Анилину, который стал для него подлинным и большим другом—не для красного словца это говорится. Но это—с одной стороны, а с другой... С другой стороны, Долматов понимал и причины недоверия начальника главка Е. Е. Готлиба. Помнится, был на международных соревнованиях в Москве в 1955 году такой случай. Насибов скакал на Эбере, второй наш жокей Иванов—на Гриме. Оба они сразу же отделились от всей компании, причем Насибов долго шел вторым, но сумел выжать из лошади все, на что она была способна, а может быть, и больше, и победил. Обе лошади принадлежали конезаводу «Восход» и, естественно, Е. Е. Готлиб был рассержен: — Зачем ты прикончил Эбера, ведь мог бы быть хорошим вторым, все равно же приз наш? А тебе личная слава дороже! — Я сажусь в седло, чтобы выигрывать, а не выгадывать,— ответил тогда Насибов. Что ж, слов нет, это заявление мужчины, но и Готлиб был вправе сделать вывод, что Насибов — жокей жестокий, могущий не посчитаться с лошадью, если будет возможность прийти первым. А сейчас Готлиб опасается за Анилина — в кои-то веки заимели столь выдающегося скакуна! Да, но разве Николай Насибов не понимает, что за лошадь Анилин, любимый его Алик! Насибов видел, что Долматов колеблется, стал убеждать еще запальчивее: — Евгений Николаевич, поверьте мне, я не враг ни себе, ни лошади, ведь я чувствую, да—чувствую! Может быть, один только я верно чувствую состояние Анилина: я слышу работу его сердца, когда сижу верхом—сердце его бьется так же точно, как и раньше билось. Долматов поверил. У чистокровной верховой сердце вообще очень большое — бывает весом до шести килограммов, тогда как у тяжеловозов, больших по массе в три-четыре раза, оно всего до четырех килограммов, а у Анилина сердце и легкие феноменальные—потому-то у него грудная клетка вперед выдается, как форштевень у крейсера. Да это так, все это Долматов хорошо знал, но он имел задание и полномочия снять Анилина со скачек и потому постарался быть сдержанным в словах: — Не понимаю,—сказал он, хотя, конечно, все отлично понимал,— не понимаю, зачем тебе рисковать... А раз так воинственно настроен, валяй: сломаешь Анилину ноги, себе — голову. Так и договорились. Нельзя сказать, что Николай чувствовал себя спокойно и беспечно, приняв всю ответственность за Анилина. Нет, он не сомневался в своей правоте—досадных случайностей боялся. Прежде чем задать корм, тщательно осматривал его, даже на зуб пробовал, воду из ведра сначала сам отпивал. Ночами заходил в конюшню, и каждый раз его встречал бодрый голос Кулика: — Здесь я, здесь, не сплю! — Хорошо. Глаз не спускай,—наказывал Николай, но это было излишне: Кулик находился возле денника Анилина всю ночь бездремно. Долматов также постоянно крутился на конюшне, только дважды отлучался—говорил по международному телефону. Сначала с Москвой говорил, с Семеном Михайловичем Буденным, потом с Голландией: сообщили оттуда, что наш мастер-наездник А. Крейдин на русском рысаке Османе выиграл приз Голландско-Советской дружбы в городе Утрехте. Отлично выступил другой московский наездник В. Ратомский в Англии. Долматов принес лондонские газеты, прочитал: «Россия была и осталась не знающей удержу тройкой», «Русские умеют выигрывать не только в космосе». Не без намека, надо думать, притащил иностранные газеты Долматов—понимал Насибов, что от них с Анилином ждут на Родине только победу. Большой приз Европы за все годы его розыгрыша еще ни одна лошадь, кроме Анилина, не брала дважды, а советский крэк, судя по всему, прицелился на третью победу. Кому это могло понравиться? Ясное дело, что никому, а уж тем более коннозаводчикам ФРГ, так как приз-то учрежден Кёльнским ипподромом. Хозяева выставили пять лучших своих лошадей. Парад участников открывал по традиции прошлогодний победитель Анилин. Ему, конечно, хлопали, приветствовали тепло и уважительно, но буря восторга поднялась, когда вышел на круг темно-гнедой немецкий скакун английского происхождения Люциано. В этом году он выиграл шесть скачек подряд, в том числе Дерби, Аран Бокал, большой приз Дортмунда. Очень верили в него зрители, а их собралось на ипподроме из разных городов ФРГ, ни много ни мало, двадцать тысяч человек. Скачка транслировалась по телевидению на ФРГ, Францию, Англию и другие страны Европы. В паддоке Николай и Кулик массировали Анилина с двух сторон. Делали они это на совесть—Анилин иногда даже приседал под их ладонями-прессами. — Как настроение, Алик?—спросил Николай и ждал ответа. Он понимал Анилина с полуслова, если считать за слова те движения, которыми лошадь говорит о своих чувствах. Анилин не пытался как-то особенно доказывать, что в этот день он, допустим, скакать не может,—он просто прижимал уши, и Николаю становилось ясно; а если он рвался в бой, то уши его ходили взад-вперед, как концы ножниц, и в глазах светилось торжество: «Ох и проскачу я нынче!» Не было случая, чтобы Николай неправильно понял своего скакуна. 22 октября 1967 года Анилин был боеспособен и порывист, как никогда, каждое его движение было точно и поразительно целесообразно. Скачка! В ней и только в ней вся радость и смысл жизни. Полевые цветы в неволе—в кувшине или вазе—не живут, а если и теплится в них какое-то время жизнь, то в голубом колокольчике не увидишь уж летнего неба; тускла и скучна, не золотится без солнца ромашка; не полыхнет без ветра костровым огнем иван-чай; простенькие розочки таволги не дадут в бездыханной комнате медового настоя. Полевые цветы — только в поле цветы, только в просторе живут. Анилин всегда болел в дороге, толстел и терял спортивную форму от домашнего безделья, выходил из порядка, если был большой перерыв между стартами, но он был всегда горяч и весел в период скачек. Насибов пошел взвешиваться. Один килограмм — одежда вместе с мягкими хромовыми сапожками, еще один —седло с привязанными к нему стременами и подпругой. И плюс три килограмма свинца—это за то, что в прошлом году был победителем. Анилин спокойно и с интересом наблюдал за предстартовой суетой. Видел и то, что рядом с ним крутились молодые воробышки, с надеждой и ожиданием поглядывавшие на него. Но Анилин ничем не мог их угостить, и они, потомившись и разуверившись, перемахнули к другой лошади. Не раздражали Анилина боксы старт-машины, которые вслед за Францией и США завели западногерманцы: понимающе и без нетерпения наблюдал, как с шипением разворачивались задние пневматические колеса, как устанавливались на шарикоподшипниках передние, выпускающие ворота, как разворачивался уродливый тягач. Ничто уж не могло сейчас повлиять на его настроение—всякие диковины повидал он на свете и научился ничему не удивляться. Когда Анилин пошел к старту сильным махом, с трудом сдерживаемый Насибовым, то по тишине, настоявшейся на огромных трибунах, можно было угадать, сколь серьезный и важный момент наступил. Немецкие жокеи, очевидно, решили совместными усилиями одолеть Анилина: нарядный караковый жеребец Иликс, у которого шансов на победу почти не было, взял на себя роль лидера, повел себя так, словно бы на него возлагалась главная надежда немецких конюшен, — вышел вперед якобы с намерением так первым и остаться, а на самом деле лишь для того, чтобы вовлечь в изнурительную борьбу Анилина. В это время другие, и в первую очередь Люциано, должны были отсидеться сзади и сберечь силы для победного финиша. Но Анилин был настолько подавляюще, сильнее всех, что Иликсу не удалось даже и фальшивым-то, временным лидером побыть. С первых же метров Анилин занял бровку и уж не уступал ее никому. И можно было, собственно, опускать занавес—это поняли немецкие зрители: никаких подбадривающих и патриотических выкриков—погребальная тишина. Николай испытал истинное наслаждение от скачки. Вот Анилин пошел с ускорением, с каждым прыжком наливаются усталостью мускулы, он тяжело дышит, но кожа его лишь запылилась—тусклая, не блестящая. Сейчас проступит пот, организм лошади перестроится на новый ритм работы, включится «второе дыхание», и тогда он сможет выложить все свои силы, притом сделает это охотно, со страстью истинного спортсмена. Последняя прямая. Николай поднял хлыст, и Анилин ответил на посыл так, словно бы запас сил был у него неисчерпаем. К финишному столбу он мчался с сознанием своей силы и непобедимости, хронометры отметили новый рекорд ипподрома. Люциано был почетным вторым, но в четырех корпусах. Притом пересек линию таким запаленным, в такой испарине, что был как паровоз, весь в клубах пара—тяжело далась ему погоня за советским крэком. Николай целует Анилина, молодой ездок Кулик плачет от восторга. Вдруг сильно поредели трибуны: тысячи людей бросились к паддоку, чтобы поближе рассмотреть чудо-лошадь. Организаторы скачек подносят Анилину корзину конфет, Насибову вручают памятный подарок—часы, показывающие время в любой точке земного шара. Поздравляет Николая присутствующий на ипподроме посол СССР в ФРГ. Суетятся вокруг фотографы. Привычный к этой процедуре Анилин знает, что от него требуется,—встал как статуя. Все это может показаться чересчур красивым. Но так было на самом деле. А если и выглядит красиво, то виноваты в этом лишь Анилин с Насибовым. Трижды венчали Анилина и в Москве, но до него уж были лошади Будынок и Грог, которые брали все основные призы для скакунов двух, трех и четырех лет—имени М. И. Калинина, Большой Всесоюзный (Дерби) и имени СССР. Но эти жеребцы не выигрывали призов за рубежом и не знали таких компаний, в которых скакал Анилин. Сейчас он стал дважды Трижды Венчанным—так окрестила его мировая пресса после того выступления на дорожке ипподрома. Крэка, который смог бы трижды выиграть международный приз Европы, на свете больше не было. ПОСЛЕСЛОВИЕ
   Переход из мастеров в тренеры—путь всех талантливых спортсменов в футболе, хоккее, боксе и в других видах спорта. Николай Насибов, будучи жокеем, выиграл больше шестисот всесоюзных и международных призов, а на тренерскую работу перешел в тот же год, когда закончил свою скаковую карьеру Анилин. С тех пор никто уж из наших скакунов не выигрывал Большого приза Европы, даже и не участвовал в призах Триумфальной арки и Большом Вашингтонском. Так же, как до Анилина были неплохие лошади—например: Гарнир, Забег, так и после него хоть коротко, но ярко блеснули на спортивном небосклоне чистокровные скакуны Заказник, Збор, Скала, Герольд, только ни раньше, ни теперь нет и речи о триумфе, подобном тому, какой произвел в мире несравненный Анилин. Впрочем, надо оговориться, что дело тут не только в самой лошади—сама по себе она может мало значить, если не будет при ней достойного жокея. 1972 год. В Кёльне разыгрывается Большой приз Европы, который, как известно, Анилин брал трижды. Нашу страну представляет на ипподромном кругу семнадцатилетний жокей Юра Шавуев на классной, как все были убеждены, Скале. На западногерманском дербисте Талиме скачет специально приглашенный немцами лучший жокей Англии, любимец фортуны Лестер Пиггот. Вполне возможно, что Скала ничем не уступала тогда Талиму, допустимо вполне, что она могла бы стать и победительницей, уж второй-то быть просто была обязана. Но она подошла к столбу лишь пятой... В чем дело? На финишной прямой Талим стал настигать шедшую второй Скалу, наметилась борьба двух жокеев: звезды западного конного спорта Лестера Пиггота и нашего юноши Юры Шавуева: Юра сразу растерялся, ударил Скалу хлыстом — неумело, правой рукой, поскольку левой не владеет, а надо было именно левой, потому что скачки в Западной Европе ведутся в противоположном, нежели у нас, направлении, и ясно, что лошадь сразу закинулась влево, так что диктор по радио сыронизировал, сказал «Скала нах хаузе» (пошла домой),—как раз в том направлении, куда она рванулась, находилась наша конюшня. Юра резко завернул вправо и еще больше ухудшил дело—надо было бы уж полем идти, коли потерял бровку. Произошло все это всего в двухстах метрах от финишной линии. В итоге—пятое, непризовое место. Вдобавок по жалобе немецкого жокея Алафи Шавуева оштрафовали на сто марок за нарушение правил соревнований. В пятницу, за два дня до этой печальной скачки, Юра сказал, что не может скакать, потому что имеет лишний вес. Однако замена была уж невозможна, пришлось ему выдерживаться— сбрасывать пять килограммов, и он вместо того, чтобы свою спортивную форму держать, из бани не вылезал. И хоть говорят: «Баня парит, баня правит, баня все исправит»,—увы, поправляет она часто из кулька в рогожку: вес сгонишь, а с ним много сил уйдет и "нечем скакать" будет. Может возникнуть вопрос: зачем было посылать на столь ответственные соревнования малоопытного еще, хотя бы и очень способного, Юру Шавуева? Ответ можно найти, вспомнив предыдущий розыгрыш Большого приза Европы в 1971 году. Там скакали наши самые опытные жокеи международной категории Андрей Зекашев и Жаудит Пшуков. Оба они тогда в Кёльне перед скачками не обстановку на ипподромном кругу изучали, не с Заказником, Збором и Боппардом работали, а в городских банях парились. До того допарились, что по-настоящему посылать своих лошадей на кругу сил не имели. Николай Насибов, хоть и выше ростом всех этих жокеев, никогда не выдерживался, всегда был в форме. Конечно, не просто ему это давалось: на завтрак он принимал, например, всегда одно сырое яйцо (между прочим, яйца несла ему его собственная курица, с которой он никогда не расставался и которая очень смущала таможенников на границе), а в качестве физзарядки прыгал по всем маршам на четвертый этаж и обратно сначала на правой, потом на левой ноге, при этом на спине бывал у него рюкзак с грузом в пуд-полтора. Но и это еще не самое главное. «Крестный отец» Насибова А. Д. Саламов говорит: —Я знаю талантливую езду Анатолия Лакса—я видел его в седле с тысяча девятьсот тридцать третьего года, я любил другого интересного спортсмена Чабанова за его способность всегда вступать в борьбу, но честно скажу, что такого жокея, как Николай Насибов, у нас в стране не было ни до революции, ни в наши дни. У Насибова есть особый дар, которым наградила его природа. Да, чувство лошади—таинство: один сядет, а лошадь не хочет скакать в полную силу, другой возьмет в руки повод — будто подменили коня. Руки и посыл — умение взять от лошади все, на что она способна,—это талант сродни слуху музыканта или видению художника. Николай выступал на Анилине в компаниях лучших резвачей мира, которыми управляли люди незаурядные, талантливые жокеи. Как можно было их побеждать? Наверное, надо было, чтобы лошадь была чуть посильнее других, а жокей чуть-чуть потерпеливее, поискуснее, посмелее, понаходчивее соперников... В этом трудноуловимом «чуть-чуть» заключено таинство, волшебство бегов и скачек. В моменте полного раскрытия всех возможностей—счастье ипподромной борьбы, как, впрочем, очевидно, в этом же и счастье труда, творчества, спорта... Каждый год на ипподромы Москвы, Пятигорска, Ростова, Львова и других городов страны приходят двенадцати-, четырнадцатилетние школьники. Сначала они просто ухаживают за лошадьми и именуются конмальчиками. Их знания и опыт пока что заключены в четырех строках, которые они шепчут, как молитву, когда чистят лошадь,стоя возле нее на перевернутом ведре: Крутая холка, ясный полный глаз, Сухие ноги, круглые копыта, Густая щетка, кожа как атлас, А ноздри ветру широко открыты. А сами мечтают, как выиграют свою первую скачку, непременно—оторванно, в руках, как мастерами станут и положат к запыленным своим стопам сначала Всесоюзное Дерби, потом Триумфальную арку и Лорель... Как только конмальчики привыкнут к лошадям, их начинают учить ездить верхом—сначала, правда, учат падать: так, чтобы никаких серьезных синяков и шишек не оставалось. Через годок-другой конмальчик становится ездоком: тут уж у него на беговом круге ипподрома та же красивая форма и те же права, что и у жокеев. Вот только опыт и мастерство, ясное дело, не те. И случается, что проскачет мальчишка несколько раз подряд от места до места последним, и либо тренер его забракует, либо сам он отчается. Ведь что получается? Перед стартом тебе все, решительно все объяснят и расскажут: что за лошадь у тебя, что за соперники, как надо сложить скачку. Тебе известно все, никаких тайн для тебя нет, осталось только первый приз отхватить и овации трибун сорвать! А сядешь, примешь старт и помчишься, как оглашенный, и что на дорожке произошло, разберешься уже после финишного столба: полторы минуты как один вздох пролетают. И в таких случаях вспоминают про зайца, который знает семь способов плавания, но, попав в воду, ни одного вспомнить не может и топором идет ко дну. Одно лето, второе, третье—кому сколько понадобится, чтобы одержать сто побед. И как записали в протоколе кругленькую цифру — ты уж жокей! Пусть второй категории, но жокей, а это уже что-то. Как еще сто раз придешь к финишу первым—разряд повысят, а там, глядишь, и до мастера рукой подать... А став мастером международной категории, ты начнешь творить на треке чудеса, которых будет так много, что их уж никто и чудесами не станет называть, будет принимать за твою обыкновенную скачку. И вот когда на соревнованиях в Москве или Пятигорске скачут молодые жокеи—ребята, еще и средней школы не окончившие, например, Юра Владимиров, Саша Пономаренко, Саша Чугуевец, Юра Шавуев, болельщики и специалисты после каждого их красивого выигрыша прикидывают: — Может, второй Насибов вырастет? А сами жокеи нянчат в сердцах мечту о лошади, чья кличка навечно соединится с их именем и будет звучать в мире так же заодно, как Анилин—Насибов. Директор Пятигорского ипподрома Авраам Дзагнеевич Саламов любит повторять: — Анилин—самая выдающаяся лошадь нашего времени. Насибов уверяет: — Это «лошадь века», такая раз в сто лет бывает. Валерий Пантелеевич Шимширт говорит тоже категорично: — Да, Анилин неповторим. Анилин живет сейчас на родном заводе в окружении обожающих его молодых красавиц-лошадей, кушает, сколько захочет и что захочет, без всякой диеты, никуда не спешит, не гонят его, не грузят в жуткие самолеты, вагоны, автофургоны. Для него специально содержится всегда муравчатая левада. Конюхи, и Филипп в их числе, относятся к нему не то что без грубости, но заискивающе. Весной он провожает в далекий путь на ипподромы Москвы, Пятигорска, Ростова своих детишек, напутствует их и желает побед. Осенью встречает—одних хвалит и поздравляет, других журит, третьих жалеет, четвертых прямо в глаза называет бездарями и удивляется, в кого это они удались. Гиацинт, Титаник, Магнат, Грона, Гран, Эльфаст, Газолин, Газомет, Ленок так похожи на отца и друг на друга, что их даже конюхи иногда путают—имеют они ту же вишневую раскраску, те же простодушные мордочки с белыми лысинками, они так же капризны и разборчивы в еде, а самое главное—в них угадывается та же страсть борьбы на скаковой дорожке. И, как знать, может, все-таки кто-нибудь из них повторит славу отца? Будем ждать. А если дождемся, то уж пусть напишет о них кто-то другой, чье перо тоньше и искуснее и чья любовь к новому крэку будет сильнее, чем любовь к Анилину автора этого доподлиннейшего повествования.

   РАФФИАН

   Семидесятые годы XX века подарили Америке целую плеяду выдающихся скаковых лошадей. Секретариат, Аффимед, Сиэтл Слью – эти клички отлично знакомы всем поклонникам скакового спорта.
   А звезда, о которой рассказ сегодня, едва вспыхнув на скаковом небосклоне, тут же трагически погасла… Но и того краткого мига стало достаточно, чтобы история скачек навсегда сохранила ее имя.
   Клэйборнские постояльцы
   Мистер и миссис Дженни с фермы Локаст Хилл знали мир чистокровного коннозаводства не понаслышке. Мистер Стюарт четырежды выигрывал стипль-чез Maryland Hunt Cup как спортсмен-любитель, а его жена Барбара была дочерью одной из самых известных в свое время заводчиц Америки Глэдис Фиппс. Семья держала своих племенных лошадей в Claiborne Farm (штат Кентукки) – месте, хорошо известном среди коннозаводчиков чистокровных скаковых лошадей. В 1971 году супруги решили покрыть свою кобылу жеребцом, принадлежавшим Огдену Фиппсу. Так появилась на свет игривая гнедая кобылка, записанная в племенные книги под кличкой Раффиан (Ruffian).
   Ее отец Ревьюер (Reviewer) от Болд Рулера (Bold Ruler) выиграл девять стартов из тринадцати, в том числе Sapling Stakes, Saratoga Special, Swift Stakes, Bay Shore Stakes, Roseben Handicap и Nassau County Stakes. За свою карьеру, дважды прерывавшуюся из-за травм, он заработал почти $250 000. Тот самый 1971 год стал для Ревьюера дебютным как для производителя. Мать Шенэнигэнс (Shenanigans) от Нейтив Дансера (Native Dancer) стартовала 22 раза, трижды была первой. И если для Ревьюера эта кобылка была из первой ставки, то Шенэнигэнс до рождения Раффиан уже дала победителя традиционных призов – Айскэпейда (Icecapade).
   Подросшую и оформившуюся кобылку вместе с другими двухлетками отдали в обучение к Фрэнку Вайтли-младшему в Бельмонт-парк. Среди одногодков в Мэрион дю Пон Скотт (штат Южная Каролина), где обычно зимовали питомцы Вайтли, Раффиан выделялась своими крупными размерами. По принятым в конюшне правилам никто из персонала не знал кличек новичков до их первого старта. Поэтому среди работников, посчитавших, что сидеть на ней также удобно, как на софе, Раффиан получила прозвище «Софи».
   Резвее, резвее, резвее…
   Весной, в преддверие скакового сезона, все лошади, тренирующиеся у Вайтли, обычно возвращались в Бельмонт-парк. Не стал исключением и 1974 год: в апреле Раффиан впервые вышла на дорожку ипподрома для резвой работы. Без особых усилий кобылка показала резвость 35 4/5 сек. на дистанции три фурлонга, а чуть позже, под седлом Джасинто Веласкеса, прошла полмили за 47 секунд.
   Официальный дебют Раффиан состоялся 22 мая в скачке для впервые стартующих лошадей Maiden Special на 5 1/2 фурлонга. Под седлом Веласкеса кобылка быстро вышла в лидеры и легко увеличила отрыв от основной группы до пятнадцати корпусов, «заодно» установив рекорд дорожки – 1.03. Благодаря стараниям Фрэнка Вайтли, замечательная резвость кобылы оставалась тайной до самой скачки, потому ставки на нее были не особенно высоки – 9:2, так что работники конюшни получили неплохой выигрыш у букмекеров. Позже впечатляющее выступление Раффиан назовут «самой выдающейся скачкой для дебютантов».
   Главной соперницей темно-гнедой дочери Ревьювера в следующей скачке считалась Коперника (Copernica) от Нижинского II (Nijinsky II). Педигри и предыдущие выступления Коперники сулили ей неплохие шансы на победу в Fashion Stakes 12 июня 1974 года. Однако из шести записанных на скачку лошадей зрители выбрали в качестве фаворита Раффиан – и не ошиблись. Все в том же стиле кобыла захватила лидерство еще на первых метрах дистанции, с легкостью приняв правила игры, предложенные Коперникой. Сохранив на финише разрыв в 6 1/2 корпусов, Раффиан повторяет свой майский рекорд. Ближайший преследователь Коперника отстает на целых тринадцать корпусов!
   Становится очевидно, что семья Дженни обладает совершенно уникальным созданием. Очередная победа и очередной рекорд Раффиан – Astoria Stakes в Акведуке на 5 1/2 фурлонга в резвость 1.02 4/5. Из-за временной дисквалификации за грубую езду Джасинто Веласкеса в седло сел Винче Браччале. Каково же было изумление и его, и зрителей на трибунах, когда для сопровождения Раффиан к старту на дорожке появился конюшенный пони След Дог, на котором восседал… Веласкес! Как оказалось, лишь при таком условии Вайтли согласился оставить Джасинто основным жокеем Раффиан. Сама скачка уже не столь шокировала наблюдателей – отрыв между победительницей и вторым призером, Лафинг Бридж (Laughing Bridge), составил девять корпусов. Остальное поле финишировало еще в двенадцати корпусах сзади.
   С каждым стартом Раффиан становилась резвее и резвее. В Sorority Stakes на 6 фурлонгов она показывает резвость 1.09, потом в Spinaway Stakes на те же 6 фурлонгов – 1.08 3/5. В первом из этих призов ее соперницей стала Хот Эн Нэсти (Hot n Nasty), великолепно выигравшая свою скачку для новичков, с отрывом в тринадцать корпусов, а затем победившая в двух традиционных призах на Западном побережье. Владелец Хот Эн Нэсти Дэн Лэзэтер считал, что номинально кобылы являются равными соперницами и имеют одинаковые шансы на успех. Действительно, когда после первой четверти лошади шли вровень, казалось, что непобедимость Раффиан останется в прошлом… Но эта видимость сохранялась лишь до последнего фурлонга. А перед стартом в Spinaway Stakes дотошные репортеры решили поинтересоваться у конюха Раффиан Миннора Мэсси, сколько корпусов выиграет его питомица. Недолго думая, Миннор назвал число тринадцать и оказался абсолютно прав – именно такое преимущество на финише сохранила за собой юная звезда, проведя скачку «с места до места».
   Следующими двумя стартами с участием Раффиан должны были стать Frizette Stakes и Champagne Stakes. Розыгрыш второго из этих призов обещал быть тем более интересным, поскольку в нем впервые соперниками Раффиан должны были стать и жеребцы, в том числе непобедимый до этого Фулиш Плежер (Foolish Pleasure). Но утром перед Frizette Stakes в ее кормушке остался недоеденный овес. Встревоженный Вайтли измерил температуру у своей подопечной, и его худшие подозрения оправдались – кобыле нездоровилось. После немедленного осмотра ветеринар вынес свой вердикт – трещина кости в правой задней бабке. Ни о каких скачках до конца сезона теперь не могло быть и речи.
   Лучшая из лучших
   Через два месяца лечения Раффиан вместе с остальными лошадьми Вайтли вернулась зимовать в Южную Каролину. А в ноябре к Фрэнку Вайтли заехал гость, редактор издания «Blood Horse», который решил уточнить одно из замечаний о Раффиан, приписанное ее тренеру. Зная осторожность Вайтли в высказываниях по поводу своих лошадей, журналист просто не мог поверить, что фраза про «лучшую лошадь, которую он когда-либо тренировал» принадлежит Фрэнку. Однако Вайтли не только подтвердил свои слова, но и добавил, что эта двухлетка, стартовавшая всего пять раз, является лучшей скаковой лошадью, которую он вообще когда-либо видел. Нетрудно догадаться после этого, кто был назван Лучшей двухлетней кобылой года на январской церемонии вручения премии «Эклипс» в Сан-Франциско.
   Раффиан вновь приехала в Бельмонт-парк в апреле 1975 года. В субботу 13 апреля Вайтли, еще раз посмотрев на резвый галоп кобылы, окончательно убедился в ее готовности к сезону и записал ее на скачку в ближайший скаковой день в Акведуке. Возможно, тренеры других лошадей иначе отнеслись бы к подаче заявок на Caltha Purse, знай они об участии Раффиан. Но Вайтли мастерски скрыл свои планы от соперников, позволив лошади шутя выиграть первый старт в новом сезоне. Хотя резвость не стала очередным рекордом (1.9 2/5 на 6 фурлонгов), Джасинто Веласкес, впервые севший на Раффиан после Sorority Stakes, поразился ее возросшей за год мощи. Отрыв с ближайшей соперницей составил четыре с половиной корпуса. Любопытный момент – после следующей победы в Comely Stakes (дистанция 7 фурлонгов, отрыв 7 3/4 корпуса) Джасинто Веласкес уехал выступать на Фулиш Плежер в Kentucky Derby. Несостоявшийся соперник Раффиан стал для Джасинто первым дербистом. Казалось, у жокея свершилась самая заветная мечта – победить в главном старте сезона! И невозможно передать изумление репортера, получившего на свой вопрос: «Когда же мистер Веласкес планирует вернуться в Нью-Йорк?» ответ: «В понедельник утром я уже буду на конюшне!» «На какой конюшне?» – переспросил недоумевающий журналист. «Что значит – на какой? Конечно, на конюшне мистера Вайтли!» – воскликнул Джасинто.
   Триумф и трагедия
   Новой целью для Раффиан стала «Тройная Корона» для кобыл. В эту серию входят призы Acorn Stakes (1 миля), Mother Goose Stakes (9 фурлонгов) и Coaching Club American Oaks (1 1/2 мили).
   Выступление Раффиан в Acorn Stakes для знающих ее стиль выглядело, пожалуй, несколько необычно. Обычно лидировавшая с места до места, на первой полумиле кобыла позволила продержаться рядом с собой сразу двум соперницам. Но на последних фурлонгах Раффиан прибавила в скорости так, что остальные лошади казались остановившимися… Когда «гнедая молния» пересекала финишный столб в рекордное для приза время 1.34 2/5, ее ближайшая преследовательница оставалась в 8 1/4 корпусах позади. А начало скачки на Mother Goose Stakes порадовало и тренера, и жокея Раффиан – кобыла прошла первую половину дистанции очень тихо для себя, за 47 3/5 секунды. Это вселяло надежду на то, что она все же научится стартовать медленнее, сохраняя больше сил для финишного броска – такое «умение» могло бы стать решающим фактором в соперничестве с такими скакунами, как Фулиш Плежер или Форего (Forego). Впрочем, тихое начало не помешало Раффиан установить новый рекорд приза – 1.47 4/5.
   И вот – Coaching Club American Oaks. Более тридцати тысяч зрителей пришли полюбоваться на выступление Раффиан и, возможно, стать свидетелями рождения новой Королевы. Следуя указаниям Вайтли, Джасинто придерживал кобылу, пока «на горизонте» не появилась реальная конкурентка. И когда Икуэл Чендж (Equal Change) приблизилась к Раффиан на полтора корпуса, Веласкес позволил своей лошади показать все, на что она способна! Отрыв почти в три корпуса с рекордом приза 2.27 4/5, оставшаяся еще в девяти корпусах сзади третья призерша Лет Ми Лингер (Let Me Linger) и предложение сразиться вместо Аватара (Avatar) в скачке сравнения победителей призов из серии «Тройной Короны» – итог Coaching для Раффиан. Против идеи встречи между тремя лошадьми выступил тренер Фулиша Плежера Лерой Джолли. Он резонно заметил, что в такой скачке третий участник Мастер Дерби (Master Derby) получает определенное преимущество, учитывая привычку резвого начала и у Фулиша Плежера, и у Раффиан. В конце концов NYRA (New York Racing Association) объявила о матче между Фулишем Плежером и Раффиан с призовым фондом в $350 000, который должен был состояться 6 июля. А перед Джасинто Веласкесом встала дилемма, в какое седло ему садиться, дербиста или королевы. В конце концов на старт Фулиш Плежер вышел под седлом Бролио Бэзы.
   Пятидесятитысячная толпа собралась на трибунах Бельмонт-парка ради одной из величайших скачек столетия. Со старта вперед вырвался Фулиш Плежер (Foolish Pleasure), однако Раффиан довольно быстро положила конец его лидерству – и лошади пошли бок о бок. До финишной прямой лидер скачки сменился пять раз, и когда лошади появились в последнем повороте, зрители замерли… Вот Раффиан чуть вышла вперед, вот уже она опережает Фулиша Плежера на полкорпуса… Казалось, до победы гнедой красавицы остался всего миг! Трибуны радостно зашумели в предвкушении этого чуда.
   …Но на отметке в одну милю, как потом рассказывали оба жокея, послышался звук, «подобный треску ломающейся доски»… Исход скачки был решен в один миг – великая Раффиан упала на дорожку, а ее соперник в гробовой тишине прошел кентером финишный столб, став победителем.
   В ужасе и растерянности зрители на трибунах наблюдали, как несется по дорожке машина ветпомощи, как к беспомощно лежащей Раффиан спешат врачи… Шансы кобылы на удачный исход оценивались не выше 10%, но в течение долгих двенадцати часов команда из пяти специалистов боролась за ее будущее. Дважды за это время ее возвращали к жизни после остановки дыхания. Наконец, операция завершилась. Но самое худшее, как оказалось, было впереди. Очнувшаяся после анестезии Раффиан начала метаться по боксу, получив еще более тяжелый перелом. Еще одной операции она уже не вынесла бы, а потому врачи приняли тяжелое, но неизбежное решение – усыпить кобылу…
   …Ее похоронили недалеко от флагштока в Бельмонт-парке, там, где Раффиан впервые пришла в мир скачек и где прозвучала ее лебединая песня.

   ГИПЕРИОН

    Гиперион– маленький рыжий титан. О том, что 18 апреля 1930 года в знаменитом заводе лорда Дерби произошло историческое событие, очень долго никто даже не догадывался. В этот день своим очередным отпрыском мужского пола ожеребилась одиннадцатилетняя Селена, мать уже получивших известность братьев Фарамонда и Сикла от Фалариса. Прохолостев в предыдущем сезоне, она очень долго не приходила в охоту и едва успела сделать это к последним случным дням Гэйнсборо, стоявшего в заводе Харвуд Стад. Выигравший в 1918 году все скачки английской «тройной короны» Гэйнсборо к тому моменту уже был хорошо известен как производитель, дав прекрасно скакавшего на стайерские дистанции Соларио, который так же, как и его дед Байардо, выиграл Сент-Леджер и Эскотский Золотой кубок.
   Жеребенок, которого произвела на свет Селена, получил имя античного титана Гипериона, «сияющего бога» древнегреческой мифологии, в позднейшие времена часто ассоциировавшегося с Гелиосом – богом солнца. Несмотря на свою «обязывающую» кличку, он оказался очень маленьким, что не особенно удивительно, если учесть, что его родители сами не отличались высоким ростом, да и Сент-Саймон, на которого Гиперион был инбридирован в степени III-IV, не был крупной лошадью. После отъема для него изготовили специальную кормушку, потому что он физически не мог получать корм вместе с другими жеребятами, будучи для это слишком мал и слаб. Подумывали даже о том, чтобы кастрировать Гипериона и продать его как бесперспективного для скачек, но годовиком он попался на глаза Джорджу Лэмтону, тренеру лошадей лорда Дерби, и тот в него просто влюбился. Наибольшее впечатление на Лэмтона произвели свободные легкие движения сына Гэйнсборо и Селены, а также его необычайно породная, с прямым профилем голова, «столь полная характера и смелости», по выражению Ричарда Мортимера, автора книги «Двадцать великих лошадей британского турфа». Здесь тренер был не одинок – знаменитый анималист сэр Альфред Маннингз, будучи в гостях у Дерби, не удержался от того, чтобы сделать карандашный набросок головы примечательного рыжего жеребчика, сопроводив свой рисунок подписью: «Славный маленький Гиперион». Ныне этот листок с автографом находится в коллекции наследников Пола Мэллона, заводчика Милл Рифа.
   К тому моменту, когда Гиперион поступил в тренинг, он едва дотягивал до 152 см, а с возрастом вырос до 156 см в холке. От матери он унаследовал относительно короткие ноги при длинном, мощном корпусе и ширине подпруги – 170 см. Двухлеткой Гиперион удостоился такого описания: «Коротконогий, с легким костяком жеребчик, с мускулатурой борца, но очень высоким поставом головы и тонкой шеей». Он имел прямоватые плечи и прямой круп с красиво поставленным на отлете хвостом, а его рыжая «рубашка» меняла оттенок в зависимости от времени года и освещения, хотя грива и хвост всегда оставались немного светлее, чем остальное тело. Отметин на голове у Гипериона не было, зато на всех четырех ногах имелись белые «носочки» – плохая примета по народному поверью.
   Одновременно благословением и проклятием жеребца был его необыкновенно спокойный, уравновешенный темперамент. На галопах Гиперион был ленив до невероятности и требовал очень много работы, чтобы привести его в должную форму. Один из конюхов Лэмтона сказал о нем: «Я никогда не видел более доброй, расположенной к людям лошади как в деннике, так и вне его. Было всего две вещи, которых он терпеть не мог, – принимать лекарства и позволять смотреть свои зубы».
   
   Кто бы мог подумать! Ипподромный дебют Гипериона состоялся в мае 1932 года на ипподроме Донкастер, где он заметно «ожил» в новой возбуждающей обстановке и занял четвертое место в призе для новичков. Уже во втором своем старте маленький жеребчик вышел уверенным победителем скачки на 1000 метров в Эскоте, обойдя ближайшего соперника на три корпуса и попутно установив рекорд ипподрома. Затем Гиперион по тяжелому кругу финишировал голова в голову с кобылой Нэнси Стэйр в гудвудском призе Принца Уэльского на 1200 метров, остался третьим за Манитобой в призе Боскавен Пост в Ньюмаркете и легко выиграл Дьюхерст Стэйкс на 1400 метров.
   Как поздний и некрупный жеребенок, Гиперион не был записан на «2000 Гиней», вместо этого стартовав в призе Честер Вэйз на классическую дистанцию 2400 метров. После откровенно вялого старта жокей Уэстон смог «разбудить» его и уверенно финишировать первым в двух корпусах от Шамсуддина. На Дерби Гиперион стартовал уже фаворитом и выиграл с потрясающей легкостью и рекордной для скачки резвостью – 2.34,0, оставив в четырех корпусах позади себя классного Кинг Сэлмона, полубрата дербиста 1930 года Бленхейма.
   В Королевском Эскоте жеребец был записан на приз Принца Уэльского и, неся 131 фунт (59 кг), по мягкой дорожке опередил Шамсуддина, который нес значительно меньший вес – 115 фунтов (51,8 кг). В ходе этого сезона у Гипериона появились проблемы с одной из передних ног – он неоднократно получал на работе вывих коленной чашечки и был вынужден стартовать в Сент-Леджере после трехмесячного перерыва, но тем не менее свободно выиграл, лидируя почти со старта до финиша. Второе место занял уступивший ему три корпуса Фэлиситэйшн, третьим остался Скарлет Тайгер и лишь четвертым подошел Кинг Сэлмон.
   Свой четырехлетний сезон жеребец начал с победы в Марч Стэйкс на 2000 метров, а затем в Бервелл Стэйкс на 2400 метров вновь побил своего постоянного соперника Кинг Сэлмона на три четверти корпуса при равных весовых условиях. Затем Гиперион пропустил Кубок Коронации, который был проведен по очень жесткой дорожке, и неудачно прошел двухмильный галоп при подготовке к Золотому Кубку – было очевидно, что к такой дистанции он еще не готов. В итоге он проиграл скачку, уступив под сильнейшим ливнем не только Фелиситэйшену, но и французскому дербисту Тору. Впрочем, многим зрителям больше всего запомнилась даже не сама скачка, а поразительная сцена, которую можно было наблюдать перед ее стартом – на выводном кругу Гиперион увидел своего бывшего тренера, сидевшего в инвалидной коляске, и застыл как вкопанный, отказываясь сходить с места…
   Золотой Кубок стал предпоследней скачкой в его карьере, завершившейся призом Даллингем Стэйкс в Ньюмаркете. На старт вышло всего две лошади – с Гиперионом рискнул соперничать только трехлетний Кэйтнесс, который, неся вес на 13 кг меньше, в острой борьбе на финише выиграл у него чуть менее головы.
   Гиперион закончил свою карьеру, одержав в тринадцати стартах девять побед и заняв три призовых места. По мнению ведущего британского издания The Racing Post, он занимает шестое место в списке лучших скаковых лошадей всех времен за Си-Бердом, Секретариатом, Рибо, Бригадиром Жераром и Ситэйшеном. А вот сам Лэмтон, хотя Гиперион и был его любимцем, ставил его на третье место после Фэйруэя и Суинфорда, поясняя свое мнение так: «Я точно знал, насколько хорош был Гиперион. Насколько хорош был Суинфорд, я так до конца и не понял».
   
   Шестикратный Чемпион производителей В 1935 году Гиперион поступил в Вудленд Стад лорда Дерби, где и провел большую часть своей дальнейшей жизни. Его заводская карьера превзошла все ожидания – чемпионом производителей он становился шесть раз: в 1940-42, 1945-46 и 1955 годах, – четырежды был в этом списке вторым и один раз – третьим. Всего от него было получено 527 жеребят, 118 из которых выигрывали скачки «стэйкс» и 7 вышли победителями английских классических призов.
   По сумме выигрыша самым успешным среди сыновей Гипериона стал рыжий Ореол 1954 г.р. (Анджелола от Донателло), рожденный в королевском заводе и скакавший в цветах Елизаветы II. В трехлетнем возрасте он уступал только Пинзе, которому проиграл Дерби и приз Короля Георга VI и королевы Елизаветы, оставшись третьим в Эклипсе и Сент-Леджере, а четырехлеткой был практически непобедим и одержал победы в Кубке Коронации, Хардвик Сиэйкс и все том же призе Короля Георга и Королевы Елизаветы.
   Впрочем, лучшим производителем среди сыновей Гипериона стоит признать все же не его, а Оуэн Тюдора 1938 г.р. (Мэри Тюдор II от Фароса), потомки которого до сих пор не без успеха используются в европейских заводах. Выступая во время войны, Оуэн Тюдор выиграл Дерби и Золотой Кубок, проводившиеся в Ньюмаркете, а также еще четыре старта из тринадцати. В Сент-Леджере, разыгранном на не существующем ныне ипподроме в Манчестере, он уступил только своему полубрату Сан Кастлу, который впоследствии заразился столбняком и был застрелен.
   Основным продолжателем линии стал сын Оуэн Тюдора, прекрасно скакавший на милю темно-гнедой Тюдор Минстрел, 1944 г.р. (Сансоннет от Сансовино). В настоящий момент лучшим ее представителем является чемпион спринтеров Кадо Женеро, 1985 г.р. (Янг Дженерейшн – Смартен Ап от Шарпен Апа), восходящий к родоначальнику в шестом поколении и несущий отдаленный четырехкратный инбридинг на него. От Кадо Женеро было получено семь победителей скачек первой группы, преимущественно спринтеров и майлеров, а лучший из его сыновей, Бахэмиен Баунти уже сам стал отцом спринтера топ-класса Пасторал Персьюта, первые жеребята которого появятся на свет в 2007 году.
   В СССР и России почти не было представителей линии Гипериона, и уж во всяком случае не было его классных мужских потомков. Лучшим был, пожалуй, его внук Райдинг Милл 1945 г.р., третий призер Ирландских Гиней и второй – Гудвудского и Донкастерского Кубков. Он использовался в Днепропетровском заводе, где оставил группу кобыл во главе с всесоюзной оксисткой 1961 года Дружбой и трех производителей – победителя Кубка социалистических стран Регистратора 1958 г.р., второго призера этой скачки Хорога 1951 г.р. и победителя приза Варшавы Босфора 1959 г.р., чьи клички все еще встречаются в дальних рядах родословных современных лошадей. Использовался в Союзе и Прогноз, сын победителя Сент-Леджера Провока, давший среди прочего потомства Гаприю, мать дербиста 1994 года и лучшего производителя Лабинского конного завода Гула.
   
   Славные дочери В первой половине 20-го столетия только один жеребец смог сравняться с Гиперионом по числу полученных от него победителей классических скачек в Англии. Потомки другого основателя собственной линии Блэндфорда 1919 г.р. также выиграли 11 таких призов, в том числе 4 Дерби и 3 Сент-Леджера. Среди детей Гипериона соотношение побед, одержанных кобылами и жеребцами, было прямо противоположным – по 4 раза его дочери выигрывали Окс и «1000 Гиней», а на счету сыновей было всего лишь по одному Дерби и Сент-Леджеру. Второй Сент-Леджер завоевала кобыла – великолепная Сан Чэриот 1939 г.р. (Кларенс от Дилидженса), выступавшая за королевскую конюшню. Ее бурный темперамент едва не вынудил тренера Фреда Дарлинга вообще отказаться от того, чтобы выставлять ее на скачки, но постепенно она стала демонстрировать свой подлинный класс и некоторые зачатки управляемости, которые для начала позволили ей стать чемпионкой среди двухлеток, выиграв все четыре своих старта. В следующем сезоне Сан Чэриот одержала победы в Сарум Стэйкс, «1000 Гиней», Оксе и Сент-Леджере, причем в Оксе по ее вине было зафиксировано три фальстарта, а с четвертой попытки она сначала бросилась в сторону и лишь на самом финише наверстала упущенное и выиграла один корпус.
   Не унаследовала от отца его спокойный нрав и другая выдающаяся дочь Гипериона – Хайперикум 1943 г.р. (Феола от Фрайар Маркус). Она блестяще выступала двухлеткой, выиграв одну из наиболее престижных скачек для лошадей этого возраста – Дьюхерст Стэйкс, уступив только своему полубрату Халеду в призе Миддл Парк Стэйкс. И хотя на старте «1000 Гиней» она сбросила жокея и долго не давала себя поймать, это не помешало ей выйти победительницей, обыграв Неолайт на полтора корпуса. Правда, перед стартом Окса Хайперикум, будучи фавориткой, снова растратила силы попусту и уже не смогла составить конкуренцию соперницам в скачке, оставшись только четвертой.
   Из дочерей Гипериона дубль «1000 Гиней»-Окс удался, кроме Сан Чэриот, только Годиве, 1937 г.р. (Карпет Слиппер от Фэлариса), которая выиграла в Эпсоме с такой легкостью, что на последних метрах ее жокей Дуглас Маркс обернулся в седле и крикнул отставшим соперникам: «Давайте же!». Резвость, которую она показала в Оксе, была выше, чем у жеребцов в Дерби того года, и это позволило говорить о ее заочном превосходстве над всеми другими представителями ставки. К сожалению, больше Годива не выступала, пав от заражения крови в Ирландии, куда ее отправили подальше от гитлеровских бомбежек.
   Близка к классическому дублю была и рожденная в заводе лорда Дерби Сан Стрим 1942 г.р. (Дрифт от Суинфорда), родная сестра Гелиополиса, которая выиграла «Гинеи» и уступила в Оксе только голову Найшапур, дочери входившего в славу Неарко.
   Как показало время, дочери составили славу Гипериона и в заводе. Он дважды становился чемпионом среди отцов заводских маток (в 1948 и 1957 года) и пять раз занимал в этом списке второе место. В частности, уже упомянутая выше Хайперикум оставила огромный след в заводе британской королевы, став родоначальницей целого семейства, из которого вышли Нашван, Найеф, Фэбьюлос Дансер и множество других известных лошадей. А благодаря Леди Анжеле, матери Неарктика, кличку Гипериона можно видеть в родословных всех бесчисленных потомков Нотерн Дансера.
   За океаном
   В США наиболее успешным производителем из числа сыновей Гипериона стал гнедой Халед, который родился в заводе Ага Хана, купившего его мать Эклер жеребой от Гипериона в 1942 году на торгах в Ньюмаркете. Двухлеткой Халед скакал без проигрыша, одержав три победы, две из которых пришлись на Ковентри Стэйкс и Миддл Парк Стэйкс, но в начале следующего сезона начал выказывать признаки рорера, который помешал ему в полной мере продемонстрировать свой потенциал. Сумев одержать победу в Сент-Джеймс Пэлэс Стэйкс, Халед занял второе место в «Гинеях», третье – в Эклипсе и остался без приза в Дерби. Для американских заводчиков оказались очень привлекательными его высокая резвость, показанная на дистанциях около мили, скороспелость, а также характерный тип сложения – жеребец выглядел очень хорошо сбалансированным, имея при этом довольно короткий для сына Гипериона корпус и мощный круп. Поэтому Рекс Холлсворт из Калифорнии не пожалел заплатить за лошадь с рорером 160 тысяч долларов, которые оказались очень удачным вложением – с первой же ставки 1948 года дети Халеда демонстрировали на ипподромах США выдающийся спид и класс. Лучшим среди полученных от него 60 победителей скачек «стэйкс» был великолепный Суопс 1952 г.р., который побил Нэшуа в Дерби и установил пять мировых рекордов на дистанциях от 1600 до 2600 м.
   В заводе Ага Хана родился и Алибхаи 1938 г.р. (Терезина от Трэйсери), которого годовиком купил для своей калифорнийской скаковой конюшни знаменитый медиамагнат Луис Б. Майер. Однако сухожилия его передних конечностей не выдержали тренинга, и Алибхаи поступил в завод в трехлетнем возрасте, так ни разу и не появившись на дорожке. Нескакавшие жеребцы крайне редко становятся хорошими производителями, но этот сын Гипериона стал уникальным исключением из почти не знающего их правила. Алибхаи был чрезвычайно похож на отца – светло-рыжей масти, с тремя белыми ногами, очень длинным, хорошо обмускуленным корпусом и мягкой спиной. В заводе от него было получено 54 победителя скачек «стэйкс», включая двукратную чемпионку Боул Оф Флауэрс, рожденную в его последней ставке 1961 года, и дербиста 1954 года Детермина.
   Однажды, когда Гиперион находился на вершине своей славы как производитель, лорд Дерби получил от имени Луи Майера чек, в который ему было предложено вписать любую сумму, за которую он был бы согласен продать жеребца. Ответ, данный Дерби, был вполне в рыцарском духе: «Даже если Англия обратится в прах, Гиперион никогда не покинет ее берега». Ему и не пришлось сделать это – вплоть до 29-летнего возраста маленький рыжий герой Эпсома крыл кобыл, оставив в своей последней ставке двух жеребят от четырех маток. Зимой 1960 года он захворал, стал тяжело хромать и был усыплен в заводе Вудленд Стад, где провел почти всю свою долгую жизнь. Здесь же вскоре была установлена его статуя в полный рост работы известного скульптора-анималиста Джона Скипинга, впоследствии перенесенная в Ньюмаркет, где она до сих и стоит перед фасадом штаб-квартиры английского Жокей-клуба.

   СЕКРЕТАРИАТ

   Секретариат.Рыжий Гигант.
   Этот рыжий с белыми отметинами малыш появился на свет ранним утром 30 марта 1970 года на Мидоу Фарм в Досвелле (штат Вирджиния, США). В Жокей-клуб было представлено шесть вариантов кличек для жеребенка: Скипетр (Sceptre), Королевская Линия (Royal Line), Нечто Специальное (Something Special), Игры Случая (Games of Chance), Deo Volente и Секретариат (Secretariat). Жокей-клуб посчитал приемлемым последнее. Именно под этим именем жеребенок начал свою карьеру и вошел в историю скачек, а в памяти многочисленных поклонников навсегда остался Рыжим Гигантом.
   "Три белых ноги - прекрасный жеребенок"
   Отец Секретариата Болд Рулер (Bold Ruler) был чемпионом на скаковой дорожке и успешно продолжил свою карьеру уже в заводе, восемь раз получив звание лучшего производителя года. От его матери Самфинроял (Somethingroyal) получен победитель традиционных призов Сир Гейлорд (Sir Gaylord), являвшийся в 1962 году фаворитом в Kentucky Derby и не принявший участия в этой скачке лишь по ветеринарным причинам. Сам Секретариат выделялся среди своих сверстников большой самостоятельностью и независимостью, не жался к матери подобно другим жеребятам и был, по словам его владелицы Хелен Шенери Твиди, известной больше как Пенни Твиди, сообразительным и любознательным малышом.
   К тому же будущий чемпион скаковых дорожек умел с первой встречи расположить к себе людей. Он сразу же понравился Пенни, чей отец Крис Т. Шенери являлся заводчиком Секретариата. Его тренер Люсин Лорин, познакомившийся с воспитанником осенью 1971 года, был поражен внешностью жеребенка, и не преминул отметить, что Секретариат слишком хорошо выглядит для того, чтоб добиться успеха на дорожке. А секретарь Криса Элизабет Хэм несколько раз отмечала в рабочем журнале, что "три белых ноги - прекрасный жеребенок".
   Первый блин комом
   
   После заездки под седло в Мидоу Секретариат переехал во Флориду, где попал в руки к уже упоминавшемуся Люсину Лорину. К началу 70-х в послужном списке этого тренера были победитель Belmont Stakes 1966 года Эмбиройд (Amberoid) и чемпионка среди кобыл Квилл (Quill). 4 июля 1972 его новый питомец впервые вышел на старт скачки "maiden" (для ни разу не выигрывавших лошадей) с призовым фондом 80 тысяч долларов на дистанцию 5 1/2 фарлонга. И тут происходит досадное происшествие. Считавшийся фаворитом Секретариат при старте из боксов сталкивается с другой лошадью, занимает в итоге десятую позицию в поле из двенадцати лошадей, трижды пытается улучшить свое положение в ходе скачки, однако финиширует лишь четвертым. Но уже после своего второго, на этот раз успешного, старта жеребенок покинул компанию начинающих скакунов.
   А первым традиционным призом, в котором победил Секретариат, стал шестифарлонговый Sanford Memorial в августе в Саратоге. Фаворитом этой скачки считался Линда'с Шиф (Linda's Chief), лучшая в то время двухлетняя лошадь восточного побережья Америки. Однако недавний новичок выигрывает у фаворита три корпуса, продемонстрировав ставший потом фирменным финишный бросок и показав резвость 1.10. Это уже была заявка на смену власти на скаковом Олимпе.
   После этого список побед жеребенка пополняют Hopeful Stakes (61/2 фарлонга, выигрыш пять корпусов), Belmont Futurity (6 1/2 ф., 1 3/4 к.), Laurel Futurity (1 1/16 мили, 8 к.) и Garden State Stakes (1 1/16 мили, 3 1/2 к.). Каждая скачка становится очередным подтверждением, что Секретариат - новая скаковая звезда. Осечка произошла лишь в Champagne Stakes, когда по решению стюардов рыжего жеребца лишают первого места за помеху шедшему слева Стоп зе Мьюзику (Stop the Music), которому и присуждают победу.
   Общий итог сезона 1972 года - девять стартов, семь побед и выигрыш в сумме 456 404 доллара. Секретариат признается не только лучшим двухлетком сезона, но и лучшей лошадью года! До этого лишь две двухлетние лошади удостаивались такой чести - Нейтив Дансер (Native Dancer) в 1952 году и кобыла Мокасин (Moccasin) в 1965.
   Итак, год 1973. Новый герой американских скачек готовится к штурму "Тройной Короны" (Triple Crown). Той же зимой, пытаясь решить финансовые проблемы Мидоу Фарм, Пенни Твиди синдицирует Секретариата за рекордную сумму в 6,08 миллиона долларов, разделив ее на 32 пая по 190 тысяч каждый. Четыре пая при этом остаются у Мидоу Фарм, а еще одним участником синдиката становится Клейборн Фарм в лице Хэнкока-младшего. Для 24-летнего юноши, недавно окончившего колледж, это была первая крупная сделка после смерти отца, которая могла либо укрепить, либо погубить его репутацию.
   Впрочем, ни первый, ни второй старты рыжего чемпиона в новом сезоне не дали повода для беспокойства. Наоборот, после четырехмесячного перерыва в выступлениях он легко выигрывает Bay Shore Stakes, оставив ближайшего соперника в 4,5 корпусах сзади, затем с отрывом в три корпуса первым финиширует в Gotham Stakes. Победив во второй раз, Секретариат становится одним из основных претендентов на победу в Kentucky Derby. За несколько недель до главного старта его заявляют в скачке 1 группы Wood Memorial Stakes. И тут Суперлошадь Америки приходит лишь третьей (!), отдав победу своему соконюшеннику Энгл Лайту (Angle Light), а второе место - Шэму (Sham). Результат неожиданный для большинства, для некоторых же просто невероятный. Буквально перед стартом в Кентукки четкая картина Дерби исказилась. Смущенные результатом Wood Memorial Stakes игроки теперь одинаково высоко оценивают шансы и Секретариата, и Энгл Лайта, чуть меньше ожидается успех Шэма. Лорин утверждает, что его жеребец готов к Дерби, однако победить слухи и домыслы всегда очень сложно.
   В день розыгрыша Kentucky Derby, традиционно проходившем в первый майский уик-энд 1973 года, 134-тысячная толпа собралась на ипподроме в Черчилл Дауне, чтобы наблюдать за предстоящим сражением. Со старта лидерство захватил Шекки Грин (Shecky Greene), за ним плотной группой шли Голд Бэг (Gold Bag), Ройял Энд Регал (Royal And Regal), Энгл Лайт, Шэм... Где же дорогостоящая звезда? Под седлом своего постоянного жокея Рона Тэкотта он занимает одиннадцатую позицию из тринадцати. Однако уже в первом повороте Тэкотт начинает перемещать жеребца вперед, по внешней бровке обходя своих соперников одного за другим. Вот Секретариат уже пятый, третий, вот он достает лидирующего в этот момент Шэма, некоторое время лошади идут голова в голову... Кто же станет победителем? Остальные участники уже вряд ли смогут вмешаться в этот спор, слишком далеко оторвались от них лидеры. "Да! Это Секретариат!" - кричит в своей кабинке комментатор Кейвуд Ледфорд, сообщая миллионам радиослушателей о победе жеребца. Воспитанник Люсина Лорина обошел своего оппонента на 2,5 корпуса, установив новый рекорд дорожки на дистанцию 1 1/4 мили - 1.53 2/5. Пришедший третьим Ауэ Нейтив (Our Native) проиграл второму месту восемь корпусов! Резвость Секретариата по четвертям - 25 1/5, 24, 23 4/5, 23 2/5 и 23 секунды, то есть каждая следующая четверть мили преодолевалась быстрее предыдущей. Кроме всего прочего, победа в Дерби - это первый шаг к титулу "трижды венчанного". Для американских скакунов дорога к Тройной Короне лежит через Kentucky Derby, Preakness Stakes и Belmont Stakes. Немногие выигрывают два из этих трех призов, и лишь считанные скакуны побеждают во всех трех скачках. Когда Секретариат вышел на старт Preakness Stakes, публика на трибунах замерла в ожидании не менее захватывающего зрелища, чем на Дерби. Первые метры дистанции Тэкотт вновь держался сзади, и зрители настроились на ход событий, подобный кен-туккскому. Но тихий пейс группы лидеров не устроил недавних героев Дерби, в первом же повороте Секретариат начал перекладываться на первые места и еще до того, как лошади прошли отметку в полмили, возглавил скачку. Конечно, на дистанции длиной в 1 3/16 мили в такой тактике был определенный риск, ведь перед финишем уже уставшего лидера могли захватить шедшие сзади соперники. Однако с Секретариатом этого не произошло. Напротив, если не учитывать резвость скачки, результат в Плимико казался скопированным со старта в Черчилл Дауне двумя неделями ранее: Рыжий Гигант финишировал первым, за ним с отрывом 2,5 корпуса пришел Шэм, а третьим в восьми корпусах сзади остался Ауэ Нейтив. Как отмечал потом главный менеджер дорожки в Плимико Чик Лэнг, "он (Секретариат. - Прим. авт.) выглядел подобно роллс-ройсу в окружении фольксвагенов".
   Единственная заминка вышла с итоговым временем. Когда Секретариат пересек линию финиша, электронное табло зафиксировало результат 1.55, что было на секунду тише рекорда дорожки, установленного в 1971 году на этой дистанции Канонеро 2 (Сапопего II). Однако буквально сразу судья дорожки сообщил руководству о том, что он зафиксировал время 1.54 2/5 а чуть позже представители издания "Daily Racing Form" заявили, что зафиксированное ими время - 1.53 2/5 (что уже представляет собой новый рекорд дорожки). Следующие несколько дней после скачки ушли на поиски истины. Телекомпания CBS предоставила видеозаписи финишей Секретариата и Канонеро 2, при покадровом просмотре которых сын Болд Рулера пересек финишную черту раньше. А в итоге за официальное время приняли данные судьи дорожки, однако этот результат так и остался спорным. Многие склонны считать истинными данные Daily Racing Form и добавить к заслугам Секретариата еще один рекорд.
   В Бельмонте с Секретариатом отважилось сразиться лишь четверо, в том числе и старый соперник Шэм. Для окружения Рыжего Гиганта это был очень важный и напряженный день, ведь в Америке в случае победы их подопечного появится девятый "трижды венчанный", через 25 лет после тройного успеха в 1948 году выдающегося Сейтейшна (Citation). А вдруг случится невероятное и Шэм возьмет реванш за Kentucky Derby и Preakness Stakes? Щелкнули дверцы боксов, на мгновение быстрее всех оказался Май Гэллэнт (My Gallant). Однако практически сразу же его отодвинули назад Секретариат и Шэм, превратившие розыгрыш приза в скаковую дуэль. Секретариат, преследуемый Шэмом, вел скачку, в первом повороте разрыв между ними еще не был заметен. Но вот Секретариат начинает уходить от соперников. На середине дальней дорожки отрыв составляет десять корпусов, в повороте увеличивается до двадцати, вот бело-голубые цвета Мидоу Фарм показываются на финишной прямой - 22 корпуса, 25,28... Звезда американских скаковых дорожек пересекает финишную черту, оставив своих соперников далеко сзади, что в более привычных для скачек единицах измерения означает 31 (тридцать один!) корпус! Мало того, Секретариат вновь устанавливает рекорд, на этот раз МИРОВОЙ, для грунтовых дорожек-2.24 на 1 1/2 мили.
   Виват, Король!
   После победы в Бельмонте рыжий красавец приобрел популярность, достойную коронованных особ. Его фото украшают обложки таких популярных изданий, как Time, Newsweek и Sports Illustrated. Поговаривают, что его популярность летом 1973 года превосходила популярность президента США Ричарда Никсона. А совладелицу Секретариата Пенни Шеннери называют Первой леди американских скачек.
   До окончания скаковой карьеры Секретариат стартует еще шесть раз. Он выигрывает Arlington Invitational на дистанцию 1 1/8 мили, показав при этом резвость 1.47 и оставив ближайшего соперника в девяти корпусах сзади. Затем король скачек вновь приезжает в Саратогу. Тамошний ипподром носил в скаковой среде название "Кладбище чемпионов", ибо список проигрывавших на нем известных скакунов был не короче списка побеждавших на его дорожке знаменитостей. Секретариат не стал исключением и уже в роли знаменитости проиграл Whitney Stakes на 11/4 мили на дорожке, которая год назад привела его к первой победе в традиционных призах, малоизвестному Ониону (Onion). Впрочем, уже в следующей их встрече в Marlboro Cup Онион остается последним, а Секретариат выигрывает у своего соконюшенника и дербиста 1972 года Рива Риджа (Riva Ridge), который победил также в Belmont Stakes. В своем последнем выступлении по грунтовой дорожке Woodward Stakes он вновь уступает победу, на этот раз Пров Ауту (Prove Out). Примечательно, что обе выигравшие у Секретариата лошади находились в тренинге у Аллена Джекенса (он даже получил прозвище "Убийца Гиганта").
   Будучи уверенным, что на дерновом покрытии Секретариат чувствует себя гораздо лучше, чем на грунте, в качестве двух прощальных скачек Лорин выбрал Man o'War Stakes и Canadian International Championship Stakes. И первый же старт в Белмонт Парке оказался успешным настолько, что был зафиксирован новый рекорд этой дорожки на дистанции 11/2 мили. А ареной для последнего выступления Рыжего Гиганта стал канадский Вудбайн. Правда, к последней победе его привел не Рон Тэкотт, временно отстраненный в это время от выступлений, а Эдди Мэпл. Секретариат легко обошел соперников, выиграв у ближайшего преследователя 6,5 корпусов и подарив зрителям еще одно незабываемое зрелище.
   Через несколько недель Секретариат вновь ступил на зеленый газон ипподрома, но теперь не ради ошеломляющих побед, а для прощания со своими поклонниками. В этот день на трибунах Экведука, где год назад произошел неудачный дебют будущей звезды, собралось рекордное для не скакового дня количество людей. "До свидания, Секретариат!", - пришли сказать тысячи его поклонников.
   Расставшись со скаковой дорожкой, потомок Неарко переехал, согласно паевым условиям, в Клейборн Фарм. Хотя его карьера как производителя не была столь же феноменальна, Секретариат стал отцом Лошади года (1986) Ледис Сикрет (Lady's Secret), a также чемпионов Мидейлл д'Ора (Medaille D'or) и Ризен Стара (Risen Star), который выиграл Belmont и Preakness Stakes. Успешным было использование и его дочерей, от которых получено множество победителей традиционных призов, а также чемпионы Chiefs Crown, A.P. Indy, Dehere, Born Wild (Австрия), Mizoram (Дубай).
   Секретариат умер 4 октября 1989 года из-за осложнения laminitis (ревматическое воспаление копыт). Вскрытие делал профессор ветеринарии Университета Кентукки доктор Томас Швецек. "Мы были шокированы, - рассказывал потом он. - Сердце Секретариата в 2,5 раза превосходило по размеру сердце обычной лошади! Причем это не являлось патологическим увеличением - оно было просто большим. Возможно, благодаря этому он и смог сделать то, что сделал".
   Рыжий Гигант похоронен на кладбище в Клейборн Фарм рядом со своими предками: отцом, дедом по отцу и дедом по матери. И до сих пор поклонники приносят цветы к могиле своего кумира.
При перепечатке материалов сайта гиперссылка на первоисточник обязательна



KOHEtop

Заказ спортивной одежды на сайте СК Авторитет
Разработка и поддержка: KiitDesign